Previous Entry Поделиться Next Entry
Просветительский автопробег по следам Емельяна Пугачева
Логотип
znanie74
   Златоуст, Сатка,  Чебаркуль,  Башкирия, Оренбуржье, Магнитогорск,Троицк, Челябинск…  Недавно завершился автопробег   «История в лицах». Десятки различных встреч. Сотни фотографий. Более двух тысяч километров пробега.
    Идея проекта - ЗДЕСЬ. И ещё - в сетевом образовательном сообществе ЗДЕСЬ.

  Штурманом, историком и главной мужской поддержкой в женской компании автопутешественниц был Владлен Борисович Феркель – поэт, издатель, преподаватель, человек-оркестр,  член Правления Челябинской областной организации Общества «Знание» России.

Владлен Феркель: Некоторые размышления об истории и лицах по итогам автопробега

Автопробег «История в лицах» по исторически меркам был крайне коротким – всего восемь дней, но дорога для того и дана, чтобы голова получила возможность поработать.
Возникли некоторые отрывочные мысли, которыми хотелось бы поделиться.

История – это грандиозный миф, постоянно повторяя который люди начинают в него верить, потом рассказывают о нем потомкам, а те верят еще больше и так из поколения в поколение наслаиваются пласты сочинений, дописок, приукрашиваний…
Помнится, у Роберта Рождественского:

Твой фотоснимок мы подретушируем,
В усталые глаза добавим бодрости.
Чуть-чуть подтянем губы – так решительней,
Исправим лоб – он был не в той пропорции…

Так что самая правдивая история – это реальная биография реального человека. Человека который живет и тем самым эту историю делает, запоминает, передает потомкам. Увы и ах, мы знаем биографии королей и министров, художников и архитекторов, полководцев и безумцев. О биографии самого обычного человека, жившего лет сто-двести назад ничего мы не знаем. Если повезет, то в какой-нибудь церковной книги найдем записи о рождении и смерти. А между ними? Вакуум. Как представишь, что твоя конкретная жизнь – пустота, даже жить становится неинтересно.
Но не будем о грустном. Прошлое – в прошлом, но наши современники живут здесь и сейчас и тем самым пишут историю, создают свои биографии, встречаются, разговаривают, влюбляются и ссорятся, строят и разрушают… Эти исторические лица и есть фундамент для будущих поколений, по состоянию которого они будут судить о нашем далеком прошлом.
Помню, какое впечатление произвел на меня пятитомник «Челябинская область в фотографиях». В первом томе (1900-1920 гг.) удивительные лица обычных обывателей (да простят за тавтологию). Они смотрят в объектив камеры без страха и упрека, они живут это свою историческую жизнь и она им нравится. А потом все кончилось. Лица, которые были первом томе, исчезли, пришли совсем другие. И история стала другая. И такая картина тянется до конца пятого тома. И даже если убрать с томов даты, все останется понятным без комментариев, как любят говорить политики.
Во время автопробега мы встречались с сотнями людей: школьниками, студентами, педагогами и преподавателями, библиотекарями, музейщиками, краеведами, охранниками, водителями и многими другими. Тяжелое наследие прошлого века в лицах еще прослеживается, но стоит посмотреть в глаза, заговорить с конкретным человеком и просыпается в человеке человек. Историческая личность. Вот оно счастье разговора с историческими личностями из Златоуста и Сатки, из Чебаркуля и Белорецка, из Соль-Илецка и Магнитогорска, из Степного и Троицка…
Вернемся к давней истории, которая позвала нас в дорогу. Как выглядел Емельян Пугачев, мы не знаем. Несколько портретов, написанные поверх других вряд ли достоверны, описания очевидцев скудны и противоречивы. Кто он – человек, чья биография стала предметом пристальнейшего изучения в течение более чем двух веков? Не знаем, не видели, не застали, не сохранили. Портреты Екатерины Второй есть, а портретов пугачевцев нет. Вот и рисуют художники бородатых суровых мужиков… Да что Пугачев. Не сохранилось ни одного портрета Александра Невского. На знаменитом советском ордене – портрет актера Николая Крючкова. Уважаю, но не понимаю.
К счастью, сохранились портреты второго героя нашего путешествия Вячеслава Шишкова – писателя, создавшего трехтомную эпопею «Емельян Пугачев». Интересный человек - с бородкой по тогдашней моде. Молодой и не очень, с женой, с друзьями. Он живой, настоящий. И тогда его произведения начинаешь воспринимать иначе, не как памятник истории, а как заметки и размышления в предлагаемых обстоятельствах.
Подводя итог, хочу обратиться к нашим современникам. Фотографируйтесь чаще, не бойтесь, что «в этой кофточке вы не столь хорошо выглядите». Любой снимок хорош. В тот момент вы были такими, а другой – изменились. Кто знает, какими вас видят окружающие и какими вас будут ценить потомки. Помните знаменитый портрет Альберта Эйнштейна, где он корчит рожу? Вот таким он и вошел в историю: человек, не боящийся смеяться в камеру. Такова она – история в лицах.

Владлен Феркель - об автопробеге.  Уже в стихах!

День первый.
zsa532 Оренбуржье
Ура! Мы едем, едем, едем.
Куда, зачем? – какой пустяк…
Пока родные и соседи
Поспят – мы едем – просто так.
Наш кормчий беспокойный право,
Забрал нас прямо в пять утра.
Дорога – явная отрава.
Но к делу, кажется, пора.
Нас четверо (о пятой позже),
Машину в список не берем.
Хотя она достойна тоже,
Покинула же отчий дом...
Марина, Юля, Влад и Лена —
Вот список путников ночных.
Тумана нас пугала пена,
Дорога навевала сны.
Но километры поглощая,
«Мустанг» наш мчался, как стрела,
И мы, серьезность ощущая,
Решили обсудить дела.
Марина – кормчий и издатель –
Достала важный документ:
«Нам точно времени не хватит,
Нам дорог час, любой момент.
Нас златоустовцы встречают
И разбирают по частям,
Там дети с девяти скучают,
Там взрослых сонм – он нужен нам.
В один конец услали Юлю:
Два мастер-класса – как часы.
И Лену к детям утянули,
Пускай хлебнут они красы.
«А остальные бодрым строем,
Как и положено, за мной:
Мы им глаза-то вмиг откроем,
Что Пугачев – антигерой».
Да, Пугачев, что Емельяном
Попом был назван в нужный день,
Что через тридцать лет обманом
Страну поднял он в бой, как тень.
С тех пор минуло два столетья
И сорок лет прошло еще.
Живых свидетелей не встретим,
А неживых потерян счет.
Пылала треть страны, сражаясь,
Другая треть боялась вся.
Страна-то, в общем, не чужая,
И бились, враг врага меся.
Еще вернемся к Емельяну,
Ему мы посвятим куплет,
Мы обещаем без обману,
Что точки в разговоре нет.
Второй герой повествованья
Родился через сотню лет,
Никто не спрашивал желанья,
Родиться утром иль в обед.
Его назвали Вячеславом,
Шишков – фамилия отца.
И он обрел почет и славу
Писателя и молодца.
Сто сорок лет с того минуло,
Как Вячеслав увидел свет.
Теперь-то всех таких огулом
Списали прочь: «Советов нет!».
Но он успел при Николае
Пожить, построить, потворить
Большевиков команда злая:
Решила: «Пусть уж говорит».
И он затеял эпопею
Про Емуьянушку-царя.
Все увлеченные успеют
Три тома прочитать подряд.
Жаль не дожил он момента,
Когда сам Сталин вдохновлен
Диплом лауреата с лентой,
Благословил: знаток, силен!
Но хватит вялых интермедий,
Пора вернуться в мир живых.
Челябинские чудо-леди!..
Признайтесь: где пропали вы?!
Отчет Юли
О, Интернет! О, чудо мысли!
Ты — в мир окно для нас для всех.
Мы из доски из классной вышли,
Чтоб обрести Инет-успех.
Лишь ткнешь сюда – и как из рога,
Посыплется страничек рой,
На сайте их не просто много,
Ужасно много: «Бог ты мой!»
Легко, доступно, очень быстро.
Освоитесь вы все на раз.
В инфосети и воздух чистый,
И мысли чистые зараз.
Народ сначала сомневался,
Смотрел хитро и щурил глаз,
Но вскоре спасовал и сдался,
И ждал успех сегодня нас.
Отчет Лены
О, дети, чистое коварство:
Не предсказать, не угадать.
И как же с ними государство
Умеет ловко совладать?
Я им про молодых талантов,
Они же искренне молчат.
Я им тут видео, клипарты…
Лишь только клавиши стучат.
Как будто день таскала гири
Я без надежды на успех.
Смотрела зря, гораздо шире,
Чем бы могла. Таков мой грех.
Отчет Марины
Вот мне бы разрастись:сам-трое
И разбежаться кто куда.
Они там без меня устроят,
И как тут быть: беда, беда!
Вот Феркель: о каких-то датах,
Стрекочет, словно заводной.
Готов про каждого солдата,
Поведать публике честной.
А про издательство, проекты,
Про планы, черт его дери,
Из Влада сделаю котлеты
И их поджарю на пари.
Но все кончается, и мчится
Команда в городской музей.
Там экспонаты, книги, лица,
Есть что потрогать, поглазеть.
А тут флэш-моб образовался
Читателей все молодых.
И тонко в сердце отозвался,
Какой-то звук, какой-то дых.
Печально, но со Златоустом
Проститься время подошло.
И жалко, и немножко грустно:
Но расставание – не зло.
День второй.
Да, если курица – не птица,
То на Урале гор тю-тю.
Есть тут металл, есть камни, пицца,
И я, поверьте, не шутю.
Гора вздымается до неба,
А если до трубы, то — пшик.
И те холмы, что справа-слева,
Как ширмы очень хороши.
Но на безрыбье мойва даже
Вполне съедобна… с колбасой.
Про наши горы тоже скажем:
«Они нас радуют… красой».
Мы мчимся в Сатку по дороге,
Что называется «М-пять».
Быстрей машины – даже ноги.
Да, о дорогах мы опять.
В ушко игольное верблюда,
Совать не станет и злодей,
Как и летать заставить блюдо,
Не удалось пока нигде.
Дорога в две сажени — это
Отличный просто велотрек.
Но фуру шириной в полсвета,
Представь, будь добрым, человек!
Теперь пусти ты их навстречу
По той дороге пребольшой.
(И в скобочках еще замечу,
У слабонервных будет шок.)
Про остальные машинёшки,
Что вьются мелкою хамсой,
Напоминающие крошки,
Что хвастают свой красой.
Всех мелких просьба не тревожить,
Для них дороги просто нет.
Где те строительные рожи,
Что распинают белый свет?!
Дороги – вечная проблема,
Как и другая – дураки.
Такая русская дилемма:
Тут те иль те. Не пустяки.
Мы «мчим» со скоростью телеги,
Нас люди ждут, у них дела.
И мы в своем автопробеге
Не можем грубо их послать.
Но тут… и улицы разрыли:
Объезд, сворот, на светофор,
«Так, мы тут явно уже были».
«Тогда направо и во двор».
И мы крутились, проклиная,
Себя, его и всех других.
Но мы стремились, точно зная,
Что ждут. Ждут нас. Таких. Других.
Как оправдались ожиданья,
Судить не нам, рассудят пусть.
Трясти основы мирозданья –
Не наш, неплодотворный путь.
Традиционных истин массу
Мы высыпали на народ.
На сбор их выделить по часу
Сумеют ли, хотя б раз в год?
Теперь спешим, летим в Пороги,
Передохнуть, чтоб завтра вновь
Неподведённые итоги
Упорно обращать в любовь:
Любовь к стране и к человеку,
Любовь к простым земным вещам,
Любовь ко чтению, ко веку,
Любовь все в радость обращать.
С утра опять по траферету
Мы гладим Сатку, как утюг.
«Вот был тот дом и снова нету,
Опять пошел четвертый круг».
И снова нас встречают лица…
Не Vip… И это хорошо.
Тут можно спорить и не злиться,
Шутить, хохмить, читать стишок.
И расставаться нет желанья,
Еще чуть-чуть, еще стежок,
Но командора твердой дланью
Наш путь прочерчен – это рок.
И тут досадная случайность —
Порядок времени губя.
Мы потеряли… Нет, не чайник –
Мы шаль посеяли, скорбя.
Оренбуржье
Итак, день третий.
Предыдущая серия закончилась потерей — Марина Владимировна потеряла шаль...
О, шаль! Она ручной работы.
«Хендмейд», как бают знатоки.
Ее набросишь… Что ты, что ты…
Теплей плеча, нежней щеки.
Наш командор сказал: «Ни шагу
Не сделаем. Искать. Искать!»
И мы, явив тотчас отвагу,
Взялись просторы рассекать.
Все истоптали на коленках,
(Пол чистый, сору не нашли)
Искали и в столах, и в стенках,
Решили: бес опять шалит.
Следов-то нет, афронт нам чистый,
Глаза мы прячем и навзрыд:
«Тут были явно фетишисты,
Мы упустили их, вот стыд».
И образ черный и ажурный,
Как паутинка… нет, сложней,
Короче. Командору дурно.
«Держи конфетку. Будь сильней».
Мы поклонились старой Сатке,
И попылили в Чебаркуль.
Опять по той дороге гадкой,
Подпрыгивая, словно куль.
И тут опять столпотворение,
Затор, завал и Вавилон.
Какой-то деятель смиренно
Встал поперек, вот умный он.
Стоим и думаем о шали,
Считаем время, зло бурчим.
Мы обещанье раньше дали
Про пятого и все молчим.
Есть на Руси поэт известный,
И деятель и журналист…
Притормозим-ка отзыв лестный,
Чтоб образ не залапать чист.
Однажды Анна Бутакова,
На Дышаленкову смотря,
«Как интересно, как же ново.
Не буду времени терять».
Короче, полотно рождалось,
Не как ребенок, побыстрей.
(На свет явиться – это мало,
В нем выжить – дело похитрей.)
Так и портрет. До адресата
Он движется семнадцать лет.
Не верите? Смотрите – дата
Так что подвоха вовсе нет.
И тот портрет мы погрузили,
Среди тюков, баулов, книг.
Я вам скажу: чтоб вы так жили,
Селедки в бочке – те одни.
Портрет подпрыгивал и падал,
То трясся (где святой тот Витт)
Одна была ему отрада –
К хозяйке ехал напрямик.
Ну, про прямик погорячились —
Крючок на пару тысяч миль.
Но нам доставку поручили,
И мы везем сквозь дождь и пыль.
А вот и пробка рассосалась.
Эй, Чебаркуль? Ты нас-то ждешь?
Да, встреч намечено так мало,
Но, это важно, — молодежь!
Мы-то опять про Пугачева,
И про Шишкова и еще…
Для них же многое так ново,
Что не понять, столь сложный счет.
Тогда сравнили Чикатило
И Пугачева – Бог ты мой…
Такое сразу покатило,
Куда там Бородинский бой!
Поговорили, в общем, славно.
Остался каждый при своих.
Но по-другому и о главном
Нельзя в России – бьют под дых.
Кому-то хочется быстрее
Забыть о прошлом навсегда,
Кого-то алым стягом греет
И он ворчит: «Зачем, куда?»
И нет меж всеми компромисса,
Непримиримость – наш конек.
Как загнанная в угол крыса,
Ведем себя. Наш мир жесток.
Что споры взрослых – это мелочь.
Куда подастся молодежь?
Найдет достойнейшее дело
И разберет: кто плох, кто гож?
С такими мыслями к башкирам,
На Белорецк, мы взяли курс.
С надеждой: там нас встретят миром,
Мы сбросили тяжелый груз.
Сей город раньше был Заводом,
Чем горд, чем славен и любим.
И проживают год за годом,
Белоречане вместе с ним.
Приехали и первым делом
Мы повстречали земляков.
В Челябе людям надоело,
Стряхнуть решили пыль веков.
«Тут и уютно, и красиво,
Шаг сделал – на работе ты.
И люди выглядят счастливо
Без грубости и суеты».
Наутро рысью совещаться,
Встречаться, разъяснять, хвалить,
Смотреть, казать и восхищаться,
И предлагать, и говорить…
Но кто-то, брошен коллективом,
Пошел слоняться там и сям.
Нет бы, как все, в киоск за пивом,
И был бы шум, и был бы гам…
Гуляют, смотрят вправо-влево,
Фотографируют, что есть.
Обычное в Европе дело,
Попали в кадр – почли за честь.
Нацелившись заснять фонтанчик,
Вдруг остановлены: «Стоп, стоп!
У нас тут важные задачи.
Пройдемте, граждане!» Как в лоб.
И в караулку, как шпионов,
Сопроводили без затей.
«Нарушили мы свод законов,
Теперь сидеть?» Комок страстей.
Начальник посмотрел угрюмо:
«Шпионы бродят день-деньской.
Тут бы о вечности подумать,
А некогда. Народ такой».
Махнул рукой: нехай канают,
Им век секретов не найти.
Их даже собственник не знает,
Их просто нет. Господь, прости!
И вот опять библиотека,
И детских глаз пчелиный рой.
Тут не проходит бекать, мекать:
«Кто он? Герой? Антигерой?
Скажи уж четко и понятно,
Что Пугачев — совсем не миф.
Простор России необъятный,
Он скроет всех… А вдруг он жив?
Скажи, как за народ сражался,
Как мироедов зло карал,
Как до последнего держался,
Как вины все на плечи брал».
«Да он убийца, обольститель,
Авантюрист, как Бальзамо.
И вы его за все простите?
Антихрист он! Да, Боже мой».
Такие мысли в головенке
Мелькают все туда-сюда.
И черепа свод тонкий-тонкий
Уже трещит. Гляди! Беда.
И как мы выкрутились, право,
Не понимаем, вот вам крест.
История – людей отрава.
Погубленных не перечесть.
Второй герой, уж этот точно, —
Большой писатель и талант.
О нем сейчас расскажем срочно,
Бабахнем сразу в два ствола.
Во-первых, взявшись за работу,
Не прерывался он семь лет.
Наверно, отдохнуть охота,
Но права-то такого нет.
Плодил героев, персонажей,
Сюжет дробил и усложнял.
Роман его многоэтажен.
Как он сумел, как он поднял?
Там матушка Екатерина
Взяла Россию под узцы,
Держась традиции старинной,
Что завещали нам отцы.
И кто бы не пытался ловкий
Поколебать иль расшатать.
Взлетали вверх державны бровки —
На плаху вмиг ложился тать.
И Пугачеву не простила,
Ни самозванства, ничего,
«Чтоб понял он, где власть, с кем сила:
Четвертовать и сжечь его».
Кого в романе мы не встретим?
Любой отыщется типаж.
И каждый, выпукл и заметен,
И занимает свой этаж.
Эх, Белорецк! Тебе спасибо,
Что познакомил нас с людьми.
Ты – сплав, ты – твердь, ты – глыба.
Зови еще и не томи.
Туман и дождь нас провожают,
Прогноз не лучше впереди,
Автопробегцы уезжают,
И Твердышев нам вслед глядит.
Часть третья.
Дорога на Мраково
«В палитре осени небрежной
Преобладает желтый цвет.
Считать оттенки безнадежно,
Иль безнадёжно, спору нет».
С такими мыслями мы едем,
Глазеем сплошь по сторонам:
То промелькнет листочек меди,
То штрих карминовый вон там…
Куда мы едем – всем понятно,
Лишь путь хотелось уточнить,
Но навигатор – черт невнятный
Пытается нас отклонить.
Мы вправо руль – кричит он: «Влево!»
Мы согласимся – он: «Назад!»
И командорша-королева:
Тогда сказала: «Смотрим, Влад!»
Полезли в карты и в компьютер,
Крутили, думали и вот…
«Пока наш навигатор шутит,
Пойдем вперед: туда и вброд…»
По счастью брод нам не попался,
Зато попался нам Авзян.
От пугачевских лет остался,
Хлопуша шастал там, буян.
Вполне приличная деревня,
Есть леспромхоз и магазин.
Завод тот самый, очень древний
Давно списали. Не гудит.
Покуда бродим по Авзяну,
Ввернем историю одну.
Кто нас кормил в дороге рьяно,
Кто лямку повара тянул?
О, Юля! Чудные грибочки
С картошечкой нам не забыть,
Скудны стихов простые строчки,
Теперь мы все твои рабы.
И если б только на второе
Годился светоча талант,
Любой бы ресторан устроил
Шеф-повар, если пожелать.
И снова едем по Авзяну,
И видим на пригорке храм.
Да, архитектор, видно, пьяный
Его построил – видно нам.
Там портик греческий изящный
И купол с колокольней есть.
Сей храм какой-то странный, зряшный,
В нем слово божье трудно несть.
Потом мы видели такие,
Простите, «храмы» и не раз.
Как бузина и дядька в Кие-
ве. Просто вырви глаз.
Ну, и маршрут определился,
Но отговаривают нас:
Еще водитель не родился,
Чтоб путь пройти. Тут нужен класс!
В душе Марины заиграло…
Авантюризм возобладал.
«В дороге приключений мало.
Кто нас салагами назвал?»
Назвали несколько отметок,
Из них запомнилось одно:
«На Мраково», как с того света.
Нам стало как-то несмешно.
Чудны башкирские дороги:
Они то есть, а то их нет.
К колесам бы приделать ноги,
Чтоб бороздить безбрежный свет.
Сначала ехали нормально,
Ухабы, рытвины – пустяк.
Кто так угробил гениально
Дорогу? Так не сможет всяк.
Потом и вовсе поплохело,
Но мы упрямо прем вперед.
Тут встречные: «Такое дело…
На Мраково! Вот верный ход».
«А до него?» «Да, верст сто двадцать…
Туда, и станет легче путь».
Пришлось проникнуться, собраться…
До Мраково дорога – жуть.
И снова ленты-серпантины,
То вверх, то вниз, туда, сюда.
Километраж-то видно длинный,
Ошибся встреченный чудак.
И снова поселенье видим.
Мы к людям: «Правильно идем?»
«Все верно. Бог вас не обидит.
До Мраково – тут сотня верст».
И едем, и встречаем… «Сколько?»
«Не больше сотни и чуток».
Мы мчим и мчим, и слышим только
Про Мраково. А где итог?
Что интересно, среди леса
Разметка, знаки, все путем,
Они спасают нас от стресса:
Раз люди есть, тогда живем.
Природа буйствует при этом,
Куда не обратишь свой взгляд.
И если б ехали мы летом,
То не увидели б. И зря.
Картины осени пленяют.
Готов остаться там навек,
И лисы ловкие сигают,
Им и не страшен человек.
На каждом склоне праздник красок,
Тех праздников не перечесть.
Деревьев свадьба с переплясом.
Ты хочешь счастья? Оно есть.
И все кончается. Дорога
Легла пред нами, как доска.
Так вот ты, Мраково! Как много
Узнали мы – не расплескать.
Теперь все проще: прямо, прямо,
А там: Башкирии финал!
Но ностальгируем упрямо
По бездорожью, кто бы знал.

Оренбуржье
Чем отличается дорога?
Разметкой: есть она иль как;
Насколько верно, часто, строго
Столбы и знаки: нет их – мрак.

В Башкирии все идеально:
Дороги нет, а знаки есть.
А в Оренбуржье все нормально —
На пальцах знаки можно счесть.

Пыли себе, как разумеешь,
Куда? На это атлас есть.
А тот, кто книжки не имеет
Людей распросит: их не счесть.

Машина наша, словно хрюша,
Что любит нежиться в грязи.
И кажется, что даже уши
Все в глине, так рука скользит.

Темнеет. Эх, губернский город,
Пронзаем, как стрела, насквозь.
Не слышно возражений, споров,
И аргументов не нашлось.

Хотели побывать в музеях,
Но ночью ждут в них раз в году.
И чаще ждать гостей не смеют,
А вдруг в ночи что уведут.

Наш путь намечен к Соль-Илецку,
Там отдохнем, там наш приют.
На юг, на юг, поближе к лету,
Арбузы там и соль дают.

Приехали и спать упали.
Как подкосили наш народ.
Не думали, не ожидали,
Что день бывает, словно год.

Шестьсот км по бездорожью,
По безразметью, знаков без.
Поездку вспоминаю с дрожью:
«Да, классно нас попутал бес!»

Наутро мы впряглись в работу:
Спешим на встречи, по делам.
На рынок, к тряпкам, чай охота
Купить казахский. Есть он там.

И есть бутик, где тряпок горы,
Где каждая найдет свою,
Что там Парижи, разговоры.
Здесь полюс моды — глаз даю.

Наш командор купила глазки,
Точнее «глазики» штук сто
По ткани бегают по гладкой,
Как кошкин слет в ночи густой.

С замызганой, как черт, машины
Соскоблена вся пыль веков.
Она сияет, даже шины
Белее стали. Вид таков.

Библиотеку посетили,
С людьми встречались два часа,
А дыму, дыму напустили:
«Был Пугачев?» То нет, то да.

«Хлопуша брал Илецк несчастный,
А Пугачев его корил».
«Нанес визит короткий, частный», —
Другой нам тут же говорил.

Кто был, кто не был – не решили,
Но обнаружили одно:
Так улицы назвать спешили,
Что получилось не смешно.

Одна в честь Разина Степана,
Другая — в память Пугачу.
Есть точка встречи. Даже пьяный
Там не бузит: «Поколочу!»

Пожгли Илецкую Защиту,
Лишили соли враз народ.
Без соли как быть люду сыту,
Как жить? Не ждать же импорт год.

Вот та ошибка, что сломала
Хребет восстанию тогда.
Не пушек было слишком мало,
Бессолье близилось — беда!

Не зря Хлопуше доставалось,
Но дело сделано. И вот.
Татищева, Сакмара… Малость,
Но и Уфа не лезет в рот.

И покатились, как монетки,
Повстанцы кто куда сумел.
Возьмут еще и Троицк ветхий,
И в Белорецке будет дел…

Закат, пусть яркий, не заменит
Рассвета скромного ничуть.
Вода сбежит всегда из жмени,
Найдет на землю легкий путь.

Оставим умным рассужденья,
Вернемся в славный Солеград.
Арбуз — нет выше наслажденья,
Да с хлебушком… И жизнь на лад.

Арбузов нам и надарили,
И накупили их еще.
И на арбуз глаза открыли:
Его сортов потерян счет.

А мы наивные считали,
Что сорт один всего — арбуз.
Как мы в Челябинске отстали,
Не давит нас познаний груз.

От Соль-Илецка путь неблизкий,
Но ехать надо. Становись!
Сложили быстро ложки-миски,
Арбузы рядом… Понеслись!

Опять летим по Оренбургу.
Он днем получше, чем в ночи.
И покупаем хлеба булку -
Не хлеб – мечта. Аж зуб стучит.

Была бы воля, мы арбузы
Поразгрузили тут и там,
И хлебом бы набили пузы
Да и машину. «Стыд и срам.

Как можно было так подумать,
Как можно было допустить.
Я поднимать не стану шума,
Но не смогу теперь простить.

Арбузы ждет Челябинск дальний,
А хлеб, пусть хуже, есть везде.
Наш путь проложен магистральный!
Вперед! И мимо не глядеть!»

Идем маршрутом Пугачева
К Магнитной крепости стремясь.
С машиной просто, право слово,
А как тогда шли матерясь?

Ни карт, ни GPS, ни даже
Простого: «Я тут как-то был».
Ну, кто дорогу им покажет,
Расставит маяки-столбы?

И путь растянут на неделю:
Еда да пушки, ружья, скарб.
Да, складно псалмопевцы пели:
«Пришел, ушел. Удар, пожар!»

Нет, не понять и не усвоить,
Не осознать, не повторить.
Чего поход хороший стоит?
(Сибирь, к примеру, покорить.)

Долгонько-коротко, но видим
Дымы над степью. Цель близка.
Нам ММК в превратном виде
Являет облик городка.

Не городок, а городище.
Столица средь таких, как он.
«Вот интересно: как он дышит?
Иль он без воздуха силен?»

Нас ждет гостиница «Арена» –
Сей дом артистов цирковых.
Мы рады этим добрым стенам,
Есть где склонить свои главы.

Ура! Портрет, что с нами вместе
Проехал Крым, проехал Рым.
Теперь доставлен. К нашей чести.
Почет и слава нам чудным.

Мы к Дышаленковой ввалились,
Как заплутавший ураган,
Арбуз и дыня приземлились,
Портрет припал к ее ногам.

Отнюдь не радостью светилось
Поэта строгое лицо
«Быстрей меняйте гнев на милость,
Вы на портрете молодцом!»

Она о мистике… о прошлом
И так бочком, бочком, бочком.
И видно по глазам, что тошно,
Заледенел на сердце ком.

Мы рассказали о поездке,
О Пугачеве… О себе.
И привкус неудобства мерзкий
Растаял, смылся по трубе.

«Он – гнев земли!» – о Пугачеве.
«А Пушкин – мальчик навсегда».
Какая точность в каждом слове
И напряженья ни следа.

И пили водку с «бабкой Римкой»,
Гадали, книгу вороша.
И стать хотелось невидимкой,
Сидеть в углу и не мешать.

С утра опять спешим на встречи,
Опять Шишков и Пугачев.
Скучнее лица – глаже речи.
Какой использовать крючок?

Как разбудить от вечной спячки,
Заставить думать, спорить, жить.
О, школа! Ты страшнее жвачки,
Та хоть прилипнет и лежит.

А в школе – строго по порядку,
Продумано лет сто назад.
Не ученик – кочан на грядке.
Сидит, полит, за рядом ряд.

Бежать из школы и быстрее.
В музей МАГУ – там люди есть.
Там взгляд точнее и острее,
И это правда, а не лесть.

Нам рассказали про Магнитки,
Которых было ровно три.
Сначала крепость, что до нитки
Раздел Пугач на раз. Смотри.

Потом Магнитная станица,
Что населяли казаки.
На снимках правильные лица,
Их не волнуют пустяки.

Потом станицу затопили,
Построив чудо-комбинат.
И дух старинный враз убили.
Поди, достань его со дна.

И вновь музей. Теперь солидный,
Все три Магнитки в нем сошлись,
И оттого еще обидней,
Что вместе все не ужились.

«Корням без кроны жить нет смысла,
А кроне без корней каюк.
Есть два крючка у коромысла,
Чтобы зазря не мучить рук».

С такими мыслями прощались
С Магнитогорском. Снова в путь.
Но мы вернуться обещали,
Иль увезенное вернуть.

Курс держим точно на Степное,
(И там был шустрый Пугачев),
Что нам сие село откроет?
Удастся что включить в отчет?

Увы. Дома и телевышка.
Руины (как же жить без них),
Часовенка бела, как пышка,
И степь – лишь руку протяни.

Степное позади – и Троицк
Теперь нас ждет: как все пройдет?
Мы что-то новое откроем,
Нас встретит скуки серый лед?

С утра спешим-летим по встречам:
Один туда, другой сюда.
План грандиознейший намечен,
Невыполнимый, как всегда.

Еще к нам едут в гости дети,
К автопробегу чтоб примкнуть.
И мы порхаем, как в балете,
Чтоб бедным детям не заснуть.

У нас серьезнейшее дело:
Мы конференцию ведем.
Все так научно, строго, смело,
Людей серьзных полон дом.

Доклады, речи, сообщенья,
Дискуссии, вопрос – ответ…
А детям только развлеченья –
Давить без устали в планшет.

Особо умилила гостья,
Что тихо чалилась в углу.
У гостьи были только кости:
Скелет от лошади – не лгу.

Ветеринарам-то привычно
(У них в гостях встречались мы),
Но мирным людям – необычно:
Намек: «Вас это ждет, умы!»

Скелет погладив на прощанье,
Ретировались мы в музей.
А там опять слововещанье
Библиотекарей-друзей.

Но вот счастливое затишье:
Теперь – не мы, теперь – для нас.
Музейщик – есть ли званье выше:
Хранитель, экспонатопас.

Про Троицк многое узнали,
Лишь погрузились в старый мир.
«Тут мамонты в любви стенали,
Устроив из кореньев пир».

Кочевников носили кони
По местным поймам и холмам,
Недолго жил тот, кто их тронет.
Кто виноват: полез же сам.

Чтоб охранить земли пределы,
На Уе линия росла.
Переселенцы были смелы,
Их грели ратные дела.

Иван Иванович Неплюев –
Он Троицку родной отец.
Его не поминаем всуе,
Но кто же мать? Понятно – степь.

Потом купцы взялись за дело,
Все продавали, что могли,
«Мы под защитой, – мысль грела. –
Мы русской часть большой земли».

Но счастья много не бывает –
Пришел Емеля Пугачев.
«Он всё перо повырывает,
За барыши предъявит счет».

Был Троицк взят почти без боя,
Причина в чем? Возможно, торг.
Заплоты заново отстроят,
А вот товар… Прости, браток!

Успешно обмывая сделку,
Воители проспали бой.
Им Кар устроил опохмелку…
И положил перед собой.

А Троицк расцветал торговлей,
Дожил до нынешних времен.
Одних домов с железной кровлей
Не перечесть – богатый он.

Взошли на гору Пугачева,
Пещеру видели его.
Осаду пережили снова,
Хотя и знали: кто кого.

Нас провожали краеведы:
Святые люди, без прикрас.
Да, знают городские беды,
Но эти беды не для нас.

Последней точкой храм, что помнит
Стрельбу из пушек прямо в лоб
И разорение, бездомность,
Общаги гвалд, поджог назло…

Пришли иные постояльцы.
На стенах росписи горят,
Но храмы на Руси – скитальцы
Они о много говорят.

Мы долго выясняли: кто же –
Герой, палач был Емельян,
Но штрих один, ответ итожа
Был грубо, зримо, ясно дан.

Там в прицерковном туалете
Лежал разодранный роман:
Прости, Шишков, ты не в ответе,
Что в церкви не в чести смутьян.

Домой, домой, замкнуть маршруты,
Увиденное осознать,
Истории развеять путы,
И вновь дороги пожинать.
Логотип проекта История в лицах

  • 1
А можно скрины портретов Пугачева в студию?

  • 1
?

Log in

No account? Create an account